О православной церкви

 

Это переделанная версия статьи

https://ilyabunchuk.blogspot.com/2026/01/blog-post_35.html

Великая Отечественная война с особой ясностью высветила классовую природу всех общественных институтов, и православная церковь не стала исключением. Её поведение невозможно понять вне анализа её исторического места как крупнейшего феодального института дореволюционной России, владевшего землями и капиталами, служившего оплотом самодержавия. Классическим примером такого служения стала деятельность священника Гапона, чьё «Собрание» под покровительством полиции должно было душить рабочее движение, но диалектика классовой борьбы превратила замысел в Кровавое воскресенье, обнажив истинную функцию церкви: она либо выступала агентом власти, либо вела паству под пули. Революция экспроприировала церковную собственность, отделила её от государства, лишив не только богатства, но и классового господства. Для значительной части духовенства советская власть стала смертельным врагом, что и определило их выбор в годы войны. Наиболее последовательно эту контрреволюционную позицию выразила Русская православная церковь заграницей, которая в 1930-х пошла на прямое сотрудничество с нацизмом, увидев в Гитлере орудие реставрации старых порядков. Её иерархи молились за успех фюрера, а приходы использовались абвером для вербовки диверсантов.

С началом войны это глубинное противоречие проявилось в двух противоположных тенденциях. Патриотическое послание митрополита Сергия и сбор средств на танковую колонну были тактической поддержкой, продиктованной стремлением выжить и легализоваться. Но подлинная классовая сущность значительной части духовенства прорвалась на оккупированных территориях в массовом коллаборационизме. «Псковская православная миссия» и благословение власовцев стали актами классовой солидарности бывших эксплуататоров с нацизмом, попыткой отменить результаты Октября. Советские партизаны справедливо рассматривали таких священников не как заблудших пастырей, а как политических врагов и предателей.

Диалектика эта нашла своё извращённое отражение в современном искусстве, например, в фильме «Поп», который подменяет анализ классовых мотивов коллаборационизма рассуждениями о трагическом «духовном выборе», снимая с предателей политическую ответственность и навязывая ложное уравнение советского строя и нацизма. Параллельно конструируются откровенно мифологические нарративы, призванные подменить материалистическое понимание истории мистификацией. Культ Матроны Московской с легендой о визите к ней Сталина, как и миф об облёте Москвы с иконой, — это грубый идеологический подлог. Их цель — создать иллюзию сакрального союза власти и церкви, представить решающую роль в спасении столицы не делом рук народа и армии, а чудесным вмешательством. В условиях постсоветского капитализма, с его жестоким неравенством и страхом, фигура «простой» святой стала идеальным утешением, а церковь умело превратила этот образ в инструмент влияния и источник пожертвований.

Послевоенная история подтвердила, что контрреволюционная тенденция стала для церкви определяющей. Объединение с РПЦЗ в 2007 году, чьи иерархи благословляли войну против СССР, означало принятие наследия антисоветской эмиграции. В условиях государственно-монополистического капитализма церковь превратилась в крупную корпорацию, которой потребовалась новая идеологическая платформа. Ею стала мифология «русской трагедии», где героями объявляются борцы с социализмом. Важнейшим элементом стала канонизация царской семьи, создающая символ мученичества и подменяющая классовый анализ революции мистическим понятием «народной вины». Строительство храмов-памятников, подобных Главному храму Вооружённых Сил, где мозаики с политическими деятелями и металл от переплавленного оружия превращают дом молитвы в идолопоклоннический мемориал государственной мощи, доказывает: церковь стала идеологическим придатком государства, для которого священны не догматы, а власть и переписанная история.

Классовая солидарность церковной контрреволюции с империализмом проявилась и в эпоху Холодной войны, когда структуры РПЦЗ использовались западными спецслужбами, а проповеди митрополита Антония Сурожского на «Голосе Православия» создавали привлекательный образ «внеполитичной» духовности, подрывая монополию атеистического воспитания. Эта борьба органов госбезопасности с агентами влияния была закономерной защитой социализма от происков классового врага.

Сегодня ключевую роль в продвижении этой идеологии играют такие фигуры, как митрополит Тихон (Шевкунов). Его книга «Несвятые святые» — опасное оружие, облечённое в форму лёгких мемуарных зарисовок. За обманчивой простотой скрывается мракобесие, подменяющее историю классовой борьбы мистикой и бытовыми подробностями, обеляющее реакционную сущность церкви и очерняющее советский период. Стратегия диверсифицируется: популярные блогеры-священники вроде Павла Островского создают образ «своего парня» для молодёжи, а протоиерей Андрей Ткачёв, получивший образование на факультете спецпропаганды, выступает как жёсткий идеологический рупор, «церковный Соловьёв», чья агрессивная риторика сращена с государственной пропагандой. Системное внедрение православия в школы, вузы и армию при поддержке государства довершает картину тотальной экспансии.

Однако любая критика религии, остающаяся в плену капиталистической парадигмы, — это всего лишь возня в мышином колесе. Буржуазные просветители вроде Докинза или Панчина и Дробышевского, при всей их кажущейся научности, бьют по следствиям, оставляя нетронутой причину. Они атакуют попов, но не трогают церковь как корпоративного собственника. Их критика идеалистична: они видят в религии лишь ошибку мышления, а не отражение социального бессилия масс. Истинно уничтожающую критику способен дать только диалектический материализм. Религия — это форма отчуждённого сознания, опиум народа, порожденный страхом перед гнётом капитала. Пока существует частная собственность и эксплуатация, будет жива и почва для религиозности. Пытаться развенчать бога в отдельно взятой голове, оставляя нетронутой фабрику, — бессмысленно. Только пролетариат, ведущий массы к социализму, способен вырвать социальные корни религии, построив общество, где человеку не нужны небесные утешители.

В этой борьбе за умы церковь не гнушается ничем. Образ Ленина, олицетворяющий для миллионов идею социальной справедливости, подвергается тотальному очернению. Фильм «Мумия» на канале «Спас» — это не расследование, а политическая провокация, цель которой — добиться захоронения тела вождя и сноса мавзолея, переведя историческую дискуссию в мистическую плоскость демонизации.

Путь православной церкви от института феодальной системы до советского пережитка и, наконец, до корпорации в современном капитализме раскрывает неизменность её классовой природы. Патриотические жесты в годы войны были лишь тактикой, тогда как стратегическая ориентация на реставрацию оставалась глубинным мотивом. Современное почитание коллаборационистов и война против памяти Ленина — это закономерный итог и идеологическое обоснование возвращения церкви в качестве консервативной силы, стремящейся к дискредитации коммунистической идеи. Эта борьба за историю есть неотъемлемая часть классовой борьбы за будущее.