Командир железной воли, обуздавший Железный поток

Роман Александра Серафимовича «Железный поток» - одно из самых монументальных произведений ранней советской литературы. Эта книга — эпическое полотно о рождении дисциплины из хаоса, о превращении охваченной паникой и стихийным гневом массы в организованную, спаянную единой волей армию. Центральная фигура этого превращения — командир Кожух, человек из народных глубин, ставший живым воплощением революционной необходимости и железной дисциплины.

Образ Кожуха необходимо рассматривать в контексте классовой борьбы на Кубани в 1918 году. Это был узел острейших противоречий: казачество, веками владевшее землей, и иногородние — «хамселы», «бисовы души», батрачившие на этой земле. Революция вскрыла этот нарыв. Но когда поднялась контрреволюция, когда казаки и «кадеты» начали кровавую расправу, десятки тысяч людей — иногородние крестьяне, солдаты-фронтовики, матросы, рабочие — оказались прижаты к морю. Возникла стихийная, нестройная, многоголосая масса, «невидный улей, потерявший матку». Это была толпа, а не армия. И именно в этот момент истории потребовался человек, способный обуздать эту стихию, вдохнуть в нее дисциплину и повести на прорыв. Таким человеком стал Кожух.

Кожух — фигура глубоко народная, плоть от плоти тех самых иногородних батраков, которых он повел за собой. Автор дает нам его биографию скупо, но выразительно: «самая обыкновенная степная, трудовая, голодная, серая, безграмотная, темная косая тень». С шести лет — общественный пастушонок, потом лавочный мальчик, где выучился грамоте, потом солдат, пулеметчик на турецком фронте. В нем нет ничего от пламенного оратора или блестящего стратега. Он неказист, приземист, с тяжело сбитой фигурой, «точно из свинца», с «четырехугольными челюстями» и маленькими колючими глазками. Он косноязычен, его знаменитое «я хочу сказать» становится лейтмотивом его речей. Но в этом косноязычии — сила земли, сила того самого мужика, который веками гнул спину и теперь поднялся во весь рост. Он не умеет красиво говорить, но умеет делать. И главное — он умеет чувствовать массу, ее настроения, ее боль.

Путь Кожуха в романе — это путь от командующего анархической ордой к подлинному вождю, осознавшему свою историческую миссию. В начале мы видим его на фоне всеобщего разброда, когда толпа готова растерзать командиров. Именно он, с его «железно-мягким» голосом и непоколебимым спокойствием, останавливает братоубийственную резню у ветряков. Его слово оказывается тяжелее штыков, потому что за ним — не личная власть, а понимание общей гибели. Когда прискакал изрубленный Охрим, когда весть о зверствах казаков разлилась по толпе, Кожух оказался тем единственным, кто смог переплавить ужас и отчаяние в решимость: «Нам, товарищи, теперь нэма куды податься: спереду, сзаду — всэ смерть». И он предлагает единственно верный путь — железную дисциплину, подчинение единой воле, беспрекословное выполнение приказов. Толпа, только что готовая убивать, единодушно выбирает его командующим. В этом акте выбора — ключ к пониманию образа: масса интуитивно тянется к тому, в ком чувствует свою, кровную силу, кто способен взять на себя бремя ответственности.

Кожух — это прежде всего организатор и воспитатель. В условиях хаоса, когда солдаты не слушаются командиров, когда каждый норовит делать что хочет, он начинает с главного — с наведения элементарного порядка. Сцена ночного совещания в станице, когда он ставит условием «подписку о расстреле», — поворотный момент. Он не просто требует дисциплины, он делает дисциплину осознанной необходимостью для самих масс. Солдаты, посланные им, представлятели рот, своей волей подтверждают: «К расстрелу!.. расстрелять сукиных сынов, хочь командир, хочь солдат, однаково!..» Это уже не слепое подчинение, а добровольное принятие железных законов борьбы. Кожух сумел сделать так, что идея дисциплины стала внутренней потребностью самих бойцов.

На протяжении всего пути Кожух сталкивается с противодействием — и внешним (казаки, грузинские меньшевики), и внутренним (анархия, матросская вольница, колебания командиров вроде Смолокурова). Но он неизменно проводит свою линию. Когда матросы, обвешанные оружием, приходят к нему с требованиями, он не вступает в дискуссии. Его ответ краток: «Становитесь в ряды армии, выдадим винтовки, зачислим на довольствие». А на их отказ — пулеметная очередь поверх голов. Жестоко? Но это жестокость истории, жестокость спасения. Он понимает: любая слабость, любая уступка стихии приведет к гибели всех.

Особенно ярко его характер проявляется в сцене с грабежом в занятом городе. Солдаты, измученные, голодные, оборванные, набросились на трофеи. Кожух приказывает построиться и выйти всем, кто взял хоть нитку. Передняя шеренга делает шаг вперед. Тогда он велит им лечь и приготовиться к порке. И — отменяет наказание. Но не из мягкотелости, а потому что главная цель достигнута: грабеж пресечен, дисциплина восстановлена, а награбленное пошло в общий котел. Он не унижает людей, а воспитывает в них чувство коллектива, понимание, что личное должно подчиняться общему.

Кожух — антипод красивой фразы. Ему противопоставлены и болтливые командиры из бывших офицеров, и красавец-демагог Смолокуров, и матросская анархическая вольница. Но за ним — правда дела. Он сам — воплощение дела. Он идет в атаку вместе со всеми, лезет на скалы, ночует в повозке, спит впроголодь. В нем нет ничего от «начальника». Его одежда — рваная гимнастерка, обвислая соломенная шляпа, опорки. Но когда он поднимается на повозку перед армией, в его облике нет ничего жалкого. Наоборот, это апофеоз народной силы. В финале, когда армия встречается с главными силами, тысячи людей, от матросов до старух, признают его своим «батькой». И в этот момент раскрывается главное: Кожух обретает не просто власть, а сыновнюю связь с теми, кого он спас. Его глаза, всегда колючие и стальные, становятся вдруг голубыми и ласковыми. Это и есть награда вождю — не чины и не слава, а доверие и любовь народа.

Путь Кожуха — это путь классового самосознания. От мужика, мечтавшего выбиться в офицеры, но осмеянного и униженного, через ненависть к офицерью к пониманию глобальной цели — борьбы за власть Советов. В финале, стоя на повозке, он произносит слова, которые огненным клеймом выжигаются в его сердце: «Нэма у меня ни отца, ни матери, ни жены, ни братьев, ни близких, ни родни, тильки одни эти, которых вывел я из смерти… Тут мой отец, дом, мать, жена, дети…». Это и есть подлинное коммунистическое сознание: личное растворяется в общем, счастье миллионов становится твоим собственным счастьем.

Кожух, как и Левинсон, как и Воропаев, — это тип большевика-ленинца, вышедшего из самых низов, прошедшего горнило империалистической войны и окончательно закаленного в огне Гражданской. Его железная воля, его умение вести за собой массы, его органическая связь с народом, его беспощадность к врагам и слабым — все это черты, которые партия воспитывала в своих командирах. «Железный поток» — это не просто роман о походе Таманской армии. Это гимн организованности, дисциплине, тому самому «железному» началу, которое большевики внесли в анархическую стихию крестьянской революции. И Кожух в этом потоке — не просто рулевой, он — живое воплощение этой дисциплины, ее становой хребет, ее сердце и воля.