О маниях

Когда-то, в первых своих маниях, я был уверен, что стою на твердой земле. Та земля называлась христианством - православием. БАР-1 тогда диктовал свои условия: религиозный бред вел меня к алтарю, я видел себя минимум пророком, готов был уйти в монастырь, раствориться в огне свечей и строгости канона. Православие было благодатной почвой, чтобы в период мании на этой основе пророс красочный психоз.

Потом наступала ремиссия, длительная, медикаментозная, и вместе с возвращением способности мыслить критически пришло понимание: православие и идеи коммунизма, которым я симпатизировал со школы, несовместимы. Я ушел из храма, хотя прихожанином я так и не стал. Мне казалось, что я обменял воздушный замок на фундамент.

Становясь марксистом, я искренне верил, что нашел ту самую непоколебимую опору. Маркс писал: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Мне казалось, что теперь я знаю, как устроена эта опора — классовая борьба, материализм, объективная истина. Это придавало сил, структурировало реальность, которая так любит рассыпаться у меня в голове. Но это не было антидотом для болезни.

 

Болезнь, как оказалось, не выбирает идеологию. Она меняет лишь декорации. Когда я снова начинаю выходить из равновесия, я замечаю пугающую закономерность. Я снова становлюсь радикалом, только не религиозным, снова готов жертвовать собой, своей жизнью ради идеи. Теперь это не «святость», а «мировая революция сегодня». Православие просто перекрасилось в красный цвет. Вместо схимы — красный галстук, вместо пророка — военный вождь пролетариата. Это тот же самый механизм абсолютного, безрассудного горения, который раньше вел меня в храм.

Самое грустное наступает в моменты, когда лекарства подобраны. Равновесие возвращается, и с ним возвращается «умеренный коммунист». У меня появляется спокойная, сытая жизнь, и она действует на меня как болото. Я ловлю себя на мысли, что сейчас я присоединюсь к движению «потом». Когда случится революция, или после нее, или когда появится партия. А пока... пока пусть работают другие. Я смотрю на себя со стороны и чувствую, как эта двойственность гнетет. Я либо опасный фанатик, готовый сжечь себя ради идеи здесь и сейчас, либо сытый обыватель, который откладывает эту идею на потом, превращая ее в абстракцию.

«Сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его», — напоминал Ленин. Но что делать, если мое сознание творит миры с такой амплитудой, что я не могу доверять ни одному из них? Постоянное непостоянство — вот мой диагноз, который оказался шире клинической картины. Я не могу найти точку опоры, потому что в мании я готов умереть за дело, а в ремиссии — комфортно жить ради себя, успокаивая себя тем, что моя очередь придет позже.

Поделать с этим я ничего не могу. Я знаю, что настоящая классовая борьба требует не маниакальной жертвенности, которая часто является просто симптомом, и не сытого ожидания у моря погоды. Она требует холодной головы и горячего сердца одновременно. Но именно это сочетание — самое недостижимое для меня состояние. Я остаюсь коммунистом, который вынужден признать, что его собственная психика — это, пожалуй, самый непредсказуемый и противоречивый базис, с которым надстройка его убеждений никак не может прийти к согласию.