Мне кажется порою, что солдаты...

Когда я слышу песню про журавлей или вижу, как люди замирают у Вечного огня, меня не покидает ощущение, что нас мягко, но настойчиво уводили в сторону от правды. На первый взгляд, что может быть плохого в красивой печали, в скорби по погибшим? Но как человек, который считает сталинский период вершиной нашей истории, а приход Хрущева — настоящей контрреволюцией, я вижу здесь подмену. Глубокую и опасную.

Я задаю себе вопрос: не превратили ли они память о Великой Отечественной войне в кладбище, где можно только плакать, но нельзя злиться, бороться и продолжать дело? Не стала ли эстетика скорби ширмой, за которой спрятали классовую суть Победы?

Возьмем образ журавлей. Красиво, щемяще, душа разрывается. Солдаты превращаются в птиц, улетающих в закат. Это поэзия, согласен. Но это поэзия примирения. Это взгляд на войну как на всеобщую трагедию, где нет правых и виноватых, где все равны перед смертью. А война, которую выиграл советский народ под руководством Сталина, не была общечеловеческой трагедией. Это была классовая битва. Это была схватка социализма с мировым фашизмом — порождением империализма.

Если ознакомиться с трудами Сталина, то можно понять, что герои для него — не те, кто красиво ушел. Герои — те, кто остается в строю, чей пример зовет в бой. А «журавли» хрущевской оттепели — они зовут не в бой, а в небеса. Они уводят от земли, от классовой борьбы, от необходимости строить коммунизм здесь и сейчас.

То же самое с Вечным огнем. Огонь — древний символ борьбы, очищения, жизни. Но в современном ритуале он стал, по сути, музейной лампочкой, большой свечой у изголовья истории. Мы приходим, постоим, возложим цветы, вздохнем и уходим по своим буржуазным делам. Огонь перестал жечь наши сердца, перестал требовать от нас классовой ненависти к врагам.

Хрущев и его идеологи очень постарались, чтобы Победу выхолостили. В фильмах и книгах, которые пошли после пятидесятых, война все чаще становилась «общенародным подвигом». Но народ — понятие абстрактное. А был рабочий класс, было колхозное крестьянство, была партия большевиков. И Победа стала возможна только потому, что у нас была сталинская индустриализация, диктатура пролетариата и правильная идеология. Как только мы убираем из истории классы, мы позволяем буржуазии присвоить Победу, сделать ее просто «частью истории», которую можно переписать, забыв, что это была победа именно социалистического строя.

Поэтому я не хочу просто скорбеть. Я не хочу, чтобы герои моей страны превращались в безобидных журавлей, улетающих в никуда. Для меня они не ушли. Они стоят в нашем строю. И если мы называем себя их продолжателями, а не просто благодарными потомками, то мы обязаны смотреть на мир их глазами.

А они смотрели на мир как на поле боя. Они знали, кто враг. Они не расслаблялись.

Для меня настоящий Вечный огонь — это не газ в мемориале. Это та ненависть к современному капитализму, к возрождающемуся фашизму, к предателям дела рабочих, которая горит во мне. Пока мы плачем и смотрим на птиц, те, кто мечтает о реванше за 1945-й, не дремлют. Они уже переписали учебники, они уже ставят памятники предателям.

Я выбираю не скорбь, а продолжение. Я выбираю классовый подход. Герои погибли не для того, чтобы мы ставили им свечки. Они погибли, чтобы мы довели их дело до конца — до коммунизма. И пока коммунизм не построен, война не окончена. И память о ней должна быть не тихой, а громкой. Не успокаивающей, а мобилизующей.