Статья с «Православие.Ru» о первых христианах и коммунистах

 

Читая статью Юрия Пущаева о якобы имеющемся родстве коммунизма и христианства, не могу не задуматься: насколько поверхностным оказывается взгляд, когда он строится на формальном сходстве отдельных черт, а не на анализе сути явлений. Автор пытается провести параллели — и тут же сам с трудом удерживает их на весу, то и дело спотыкаясь о реальные противоречия.

Он начинает с цитаты из «Деяний апостолов» о том, что первые христиане «имели всё общее», и делает вывод: вот, мол, прообраз коммунизма. Но разве общность имущества в маленькой религиозной общине, живущей ожиданием конца света, — это то же самое, что научно обоснованный проект переустройства всего общества на принципах общественной собственности? Энгельс в работе «К истории первоначального христианства» как раз подчёркивал разницу: христианство искало избавление в потустороннем мире, а социализм — в переустройстве общества здесь и сейчас. Пущаев цитирует Энгельса, но словно не замечает этого ключевого противопоставления.
Автор упоминает пролетарский интернационализм и сопоставляет его со словами апостола Павла о том, что «во Христе нет ни эллина, ни иудея». Но интернационализм в марксизме — не абстрактное братство во Христе, а союз трудящихся, осознающих свои классовые интересы. Это принципиально иной уровень организации, основанный на понимании реальных механизмов эксплуатации. Маркс учил, что освобождение рабочего класса — дело рук самого рабочего класса, а не божественного промысла.
Дальше Пущаев рассуждает о «неиспорченности человеческой природы» в коммунизме и ссылается на Лифшица. Но марксизм никогда не строил иллюзий насчёт «доброй натуры» человека. Он показывал, что нравственные качества формируются условиями жизни. Ленин, говоря о привычке к нравственному поведению в будущем обществе, имел в виду не механическую дрессировку, а результат воспитания в условиях, где устранены причины преступности и аморальности — нищета, неравенство, эксплуатация. Как писал Сталин, «люди, условия, дела создают привычки и нравы». Изменение условий ведёт к изменению привычек — вот в чём суть.
Пущаев упрекает коммунизм в материализме и отрицании бессмертия души. Да, марксизм — учение материалистическое, и это не недостаток, а сила: он опирается на познание объективных законов развития общества. Но из этого вовсе не следует, будто коммунистическая этика бедна или аморальна. Жертвенность, взаимопомощь, стремление к справедливости — эти качества не принадлежат какой‑то одной религии. Они рождаются в борьбе за лучшее будущее, и советский народ продемонстрировал их в полной мере, в том числе в годы Великой Отечественной войны.
Особенно неубедительно звучит обвинение в «гордости» как мировоззренческой установке коммунизма. Да, советский человек гордился достижениями своей страны, трудом, наукой, победой над фашизмом. Но эта гордость была коллективной, а не индивидуалистической. Она вдохновляла на новые свершения, а не вела к презрению других. А классовая борьба, о которой пишет автор, — не «вакханалия», а закономерный процесс, когда угнетённые отстаивают свои права. Маркс говорил: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов». Без этой борьбы не было бы ни отмены рабства, ни завоевания демократических свобод.
Что касается абортов и семейных устоев, то здесь Пущаев смешивает причины и следствия. Легализация абортов в 1920‑х была связана с тяжёлыми условиями послереволюционной разрухи, а не с «сущностью коммунизма». Советская власть одновременно развивала систему охраны материнства и детства, строила ясли и детские сады. А разрушение семьи в ряде случаев — следствие не идеологии, а социально‑экономических потрясений, которые пережила страна.
Наконец, утверждение, что коммунизм — «мёртвый хищник», выглядит как преждевременный приговор. Да, после прихода к власти Хрущёва начался отход от ленинско‑сталинских принципов, проявился ревизионизм, что в итоге привело к разрушению системы. Но идеи социальной справедливости, общественной собственности, солидарности трудящихся не устарели. Маркс и Энгельс учили, что коммунизм — не застывшая доктрина, а движение, которое отвечает на вызовы времени. И пока существует неравенство и эксплуатация, эти идеи будут находить отклик у новых поколений.

Вывод прост: попытки свести коммунизм к искажённому христианству или объявить его пройденным этапом — это либо непонимание сути учения, либо сознательное упрощение ради идеологической выгоды. Коммунизм — не религиозная утопия, а научно обоснованный путь к освобождению человечества. И его потенциал ещё далеко не исчерпан.