Моя жизнь, моя борьба

Моя жизнь — это не только борьба идей, это ежедневная, изнурительная война на два фронта. С одной стороны, объективный мир, который давно отступил от ленинских принципов и скатился в трясину капитализма, с другой — моё собственное сознание, которое стало полем боя. Болезнь, которую раньше называли маниакально-депрессивным психозом, а теперь биполярным аффективным расстройством, — это мой личный фронт. В минуты ясности, в те периоды относительного затишья, которые врачи называют интермиссией, я могу нормально работать, думать, анализировать. Но я всегда знаю, что это затишье временное. Как новая революция возможна лишь после нового кризиса, так и мой личный кризис неизбежен несмотря ни на что, даже лекарства. Затем следует удар. Мир либо сжимается до тёмной, отчаянной точки депрессии, где нет сил ни на что, либо разрывается на клочки бешеной, хаотичной энергией мании, несущейся к психозу. И после каждой такой битвы, после каждой госпитализации — откат. Начинать подниматься с нуля. Годами. Карл Маркс когда-то сказал, что презрение к самому себе — это змея, которая вечно растравляет сердце, высасывает его жизненную силу и вливает в него яд отчаяния. Эта змея знакома мне лучше многих товарищей по классовой борьбе. Бывают моменты, когда думаешь, что лучше бы это был рак. С ним всё яснее: либо победа, либо смерть. В моём случае — это бесконечная окопная война без надежды на окончательный прорыв, где периоды мобилизации сил сменяются разгромными отступлениями.

Эта болезнь — не просто личная слабость, она становится стратегической угрозой в общей борьбе. Я боюсь, что в период настоящих испытаний, когда потребуется твёрдость и ясность мысли, болезнь меня подведёт. В сегодняшних условиях за последовательные коммунистические взгляды можно получить реальный срок. И главный страх даже не в тюрьме, а в том, что там оборвут эту тонкую нить химического равновесия в мозгу, отнимут таблетки. Без них — конец. Это будет не жизнь, а существование в глубокой депрессии, где нет воли, или в мании, где нет рассудка. В таком состоянии нельзя быть борцом. Нельзя вести борьбу. Ленин, разбивая ренегата Каутского, говорил об оппортунистах, которые словесно признают революцию, но на деле отрекаются от неё, выхолащивая её живую душу. Моя болезнь — это такой же внутренний ренегат. Она заставляет отрекаться от самой возможности борьбы в самые ответственные моменты. Она делает меня уязвимым.

Но даже в этом отчаянии находится точка опоры. Фридрих Энгельс, размышляя о диалектике жизни, писал, что отрицание жизни заложено в ней самой, и жизнь всегда мыслится в отношении к своему неизбежному результату — смерти. Эта мысль, лишённая какого-то оптимизма, даёт странную силу. Борьба с болезнью, как и классовая борьба, — это часть жизни, которая содержит в себе своё собственное отрицание. Каждый цикл, каждый подъём после падения — это маленькая победа над этим внутренним отрицанием. Тот же Маркс требовал у входа в науку твёрдости души, заявляя, что страх не должен подавать совета. Этот принцип применим и здесь. Страх перед новым витком болезни, перед беспомощностью, перед тюрьмой — плохой советчик. Он парализует. Нужно, чтоб душа была тверда. Да, болезнь может помешать в момент испытаний. Да, будущее выглядит мрачным. Но если я, как марксист, верю в неизбежность краха капитализма, видя все его кризисы и отступления, то я должен верить и в возможность удерживать свой внутренний фронт. Это не высокие слова, а суровая необходимость. Каждый день без срыва, каждый написанный текст в период ясности — это акт сопротивления. Сопротивления и болезни, которая пытается меня уничтожить, и тем силам, которые хотят стереть нашу историю и наши принципы, как когда-то из песен вырезали куплеты, прославлявшие сталинскую эпоху. Моя заметка — это не жалоба. Это карта моего личного поля боя. И я пока ещё не сложил оружия.