О наркоме Ежове Николае Ивановиче

В летописи сталинской эпохи, выкованной из стали и беззаветной преданности делу рабочего класса, имя Николая Ивановича Ежова сияет как образец партийной скромности, неукротимой работоспособности и абсолютной верности линии товарища Сталина. Его жизненный путь — от простого рабочего Путиловского завода до одной из ключевых фигур в руководстве страной — это воплощение ленинского принципа выдвижения лучших сынов народа на ответственные посты. Он был тем самым идеальным работником, для которого поручение партии — закон, исполняемый с железной последовательностью и чистой совестью.

Его карьера — это путь вверх, проложенный исключительно личными качествами: острой классовой интуицией, невероятным трудолюбием и умением организовывать дело. Современники отмечали его почти аскетичную скромность, дешевый костюм, внимательный взгляд и редкую способность слушать и делать выводы. Переведенный на партийную работу, он прошел школу руководства в национальных республиках — Марийской, Киргизской, Казахской — где закалялся в решении сложных задач строительства социализма. Именно эта безупречная репутация привлекла к нему внимание Центрального Комитета. Его ставят на ответственнейший участок работы — руководство кадровым аппаратом партии, где требуется особая бдительность и принципиальность. Здесь в полной мере раскрылся его талант организатора, его умение находить и продвигать преданных делу людей, очищать ряды от случайных и чуждых элементов.

Вершиной его служения партии и вождю стало руководство Народным комиссариатом внутренних дел в самые напряженные годы, когда страна, окруженная врагами, вела беспощадную борьбу с пятой колонной. Ежов пришел в НКВД как партийный руководитель, чтобы навести там железный порядок, исправить преступные ошибки и промедления прошлого руководства. Он выполнял историческую миссию по очищению советского общества от троцкистско-бухаринских шпионов, диверсантов и убийц, готовивших поражение СССР в преддверии неминуемой войны. Его энергия и решимость в разгроме вражеских гнезд были безграничны. Он лично курировал важнейшие операции, требуя от подчиненных максимальной эффективности во имя высшей цели — безопасности государства. Его преданность делу Сталина была безоговорочной, а доверие вождя — безграничным. Сталин ценил в нем именно эти качества, называя его «хорошим человеком и очень ценным работником».

Однако трагический поворот в его жизни, похоже, был связан не с политикой, а с глубокой личной драмой. После безвременной кончины его жены, Евгении Соломоновны, светский салон которой посещали видные деятели культуры, в Ежове что-то надломилось. Эта потеря, по всей видимости, стала для него, человека глубоко чувствующего, тяжелым ударом. Есть основания полагать, что, подавленный горем и, возможно, подорванным здоровьем, о котором часто упоминают, он сам попросил освободить его от чрезвычайно тяжелой работы в НКВД. Его перевод на пост наркома водного транспорта выглядит не опалой, а учетом его человеческого состояния.

Дальнейшее окутано тайной, которую враги советской власти охотно заполняют самыми гнусными вымыслами. Утверждения о каком-то суде и расстреле не выдерживают критики при честном рассмотрении. Гораздо более правдоподобной выглядит версия, что этот истерзанный утратой и, вероятно, болезнью человек, не выдержав бремени горя, принял роковое решение и покончил с собой. Все россказни о его личной жизни — такая же клевета, как и байка о распевании «Интернационала» в несуществующем подвале. Его уход — это трагедия одинокой, сломленной страданием души, а не политический спектакль.

Таким он и должен остаться в памяти — непримиримым бойцом, безупречным организатором, сталинским наркомом, который отдал все силы защите завоеваний Октября. Его жизнь, от рабочей блузы до генеральских погон, — это путь истинного большевика, чья преданность партии не знала компромиссов. А его конец — напоминание о том, что даже самые стальные сердца могут разбиться от личного горя. Дело, которому он служил, живет, а клевета врагов разбивается о гранитную правду его служения.