Такие разные рыцари Дмитрия Ревякина

Какое то время назад в сети появилось стихотворение Дмитрия Ревякина (группа "Калинов Мост"), посвящённое Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. В заметке я покажу, как это стихотворение Ревякина и его альбом «Ледяной походъ» представляют собой две стороны одной медали — эстетизированного, мифологизированного взгляда на историю, который с марксистских позиций является не просто ошибочным, но вредоносным, ибо подменяет понимание классовой борьбы романтической героизацией насилия как такового. Вот полный текст стихотворения:

«Железный Феликс, красный инквизитор,

Вернётся на гранитный постамент...

Зрачки стальные – ревность Немезиды,

Гвоздикой алой рдеет позумент.

Шинель подбита пыльной оторочкой

И Время помнит выверенный шаг.

Вот-вот сорвётся с губ тугая строчка,

Где слово словно огненный резак...

Гнедое небо выдохом свирепым

Взнуздало обескровленную плоть,

В измученной стране справляли требы

И хапали пространства в оборот.

Края Империи надорванно дымились,

И пенились отравой родники,

Где грозный клич: «Даёшь!» летел над миром

И вольницей свистели сквозняки.

Калёный скальпель резал по живому

Клубок змеиный – заговоров рой –

Бессильно бесновался мутный омут,

А он провидел будущего крой...

В урочных буднях безупречный рыцарь

И ныне под прицелом, как живой.

Лубянка бдит, спокойно спит столица –

Вернулся благородный часовой».

Уже из этого текста, опубликованного кстати Захаром Прилепиным, который сам отметил, что Ревякин — «безусловный „белый“», ясно видна методология: Дзержинский представлен не как политический деятель, выполнявший конкретные исторические задачи диктатуры пролетариата в условиях гражданской войны, а как вневременной архетип «рыцаря», «часового», «инквизитора». Его работа — это «рез по живому» «калёным скальпелем», а его цель — не построение нового общества, а охранительная миссия («Лубянка бдит»). Это выхолащивание исторического содержания и замена его метафизической эстетикой силы.

Теперь обратимся к альбому «Ледяной походъ» (2007), который является концептуальным обращением к теме Белого движения, в частности, к трагическому походу армии адмирала Колчака. Песни этого альбома, такие как «Азиатская», «Я Воль», «Крест деревянный» и «Севастополь», создают целостный образ жертвенности, обречённого героизма и религиозно окрашенного служения. В «Кресте деревянном» поётся о казаке, которому «суждено» пасть, а награда — «ляжет родина моя». В «Севастополе» воспевается доблесть русских солдат, держащихся «из последних сил». Альбом, как отмечали слушатели, пронизан «православным» и «патриотическим» пафосом. Таким образом, Ревякин создаёт в этом альбоме мощный миф о Белом движении как о носителе высшей, почти святой жертвенности за «Родину», абстрактно понимаемую, вне её классового содержания.

И вот здесь возникает тот самый парадокс, который и требуется разоблачить. Как один и тот же автор может создавать гимны белогвардейскому сопротивлению и в то же время писать хвалебный стих о Дзержинском — символе красного террора и беспощадного подавления того самого Белого движения? Ответ кроется не в диалектике, а в эклектике, в отказе от исторического материализма. И в том, и в другом случае Ревякин абстрагируется от конкретного классового содержания исторических фигур. Колчак для него — не верховный правитель, стремившийся реставрировать буржуазно-помещичий порядок и жестоко подавлявший рабочие и крестьянские восстания, а «рыцарь», «путник», жертва рока. Дзержинский — не железный организатор, строивший инструмент защиты революции от внутренней и внешней контрреволюции, а такой же «безупречный рыцарь» и «часовой», чья жестокость эстетизируется как «огненный резак» и «калёный скальпель». И красный террор, и белый террор в этой системе координат становятся просто равновеликими трагедиями, красивыми и страшными жестами «железных» людей в «гнедом небе».

С марксистской точки зрения, такая «всеобъемлющая» хвала — это худшая форма хулы, потому что она полностью извращает смысл истории. Она ставит знак равенства между палачом и жертвой, между революцией и контрреволюцией, лишая борьбу какого-либо политического и классового содержания. Это идеальная идеология для современного буржуазного государства, которое, с одной стороны, нуждается в мифе о «сильной руке» (отсюда культ Дзержинского как «эффективного менеджера»), а с другой — в мифе о «трагическом и великом прошлом», где все стороны были по-своему правы и героичны (отсюда реабилитация и романтизация Белого движения). Творчество Ревякина, таким образом, обслуживает этот запрос, предлагая не анализ, а псевдорелигиозное причащение к «вечным» образам жертвы, охраны и рока. Оно не будит классового сознания, а усыпляет его красивыми, но пустыми метафорами, в которых и Колчак, и Дзержинский становятся иконами одного и того же национал-консервативного пантеона, где место научного понимания истории занимает эстетика металла, крови и мистической жертвы. Поэтому хвала Дзержинскому от «безусловного белого» Ревякина — это не попытка синтеза, а доказательство полной победы буржуазного, внеклассового мифотворчества над исторической правдой.