Песня "Черной Ленточки" о СССР

Сегодня обсудим песню одного из моих любимых авторов - Владимира Селиванова. Когда-то его "Красные Звёзды" гремели по постсоветскому пространству, сейчас же он сосредоточен на своем другом, более камерном проекте - группе "Чёрная Ленточка". Песня СССР сразу мне понравилась, но смущали некоторые моменты в тексте. Давайте прочитаем ее текст, а потом разберем.

Мир был полон любви, аромата цветущих магнолий

И стекала вода по хрустальной поверхности сфер

Андромеда, поверь, что одной человеческой волей

Здесь построили рай, нарекли его СССР!

Полуночный масон умилялся цветенью акаций

И прокладывал путь к берегам серафических эр

Извини, Андромеда, я очень хотел бы остаться

Но я должен вернуться когда-нибудь в СССР!

Андромеда, скажи им – не надо слагать эпитафий

Пусть поэты освоят искусство вожденья триер

То, что знает с рожденья безумный полковник Каддафи –

Никогда не поймёт, не вернувшийся в СССР!

Мы не верим словам ваших сумрачных эсхатологий

Мы однажды вернёмся, ты слышишь меня, маловер?

Мы вернёмся горды, и надменны как римские боги

В золотых гермошлемах с символикой СССР!

К сожалению, песня, будучи рассмотрена с марксистской позиции, предстаёт как яркий образец мелкобуржуазного ревизионистского мифа, где подлинная классовая сущность СССР подменена эстетизированной утопией. Ключ к пониманию — отсылка к Андромеде, явно взятая из романа Ивана Ефремова «Туманность Андромеды». И если у Ефремова коммунизм будущего был научно-материалистической проекцией, то здесь эта отсылка служит иной цели: она превращает СССР не в историческое государство диктатуры пролетариата, а в мистический «рай», построенный «одной человеческой волей». Это чистый идеализм, противоречащий фундаментальному марксистскому тезису о том, что не сознание определяет бытие, а бытие определяет сознание, а история есть история борьбы классов. Таким образом, уже с первых строк СССР лишается своего материалистического основания, становясь предметом религиозной ностальгии. Образ «полуночного масона» продолжает эту линию, подменяя научный анализ империализма конспирологией, где враг — не порождение объективных экономических законов капитализма, а тайная ложа, почти мистический антагонист. Упоминание «безумного полковника Каддафи» работает схожим образом, мифологизируя антиимпериалистическую борьбу, сводя её к некоему иррациональному знанию, доступному лишь избранным, — тем, кто «вернулся в СССР». Но кульминация и главный разоблачающий момент — финальный образ «золотых гермошлемов» и «римских богов». Это не образ освобождённого рабочего класса или коллективиста-строителя. Это эстетика имперского триумфа, языческого, надменного и сугубо индивидуалистического величия. Всё это позволяет сделать однозначный вывод: данное произведение не имеет отношения к пролетарскому искусству, задача которого — служить оружием в классовой борьбе. Это искусство деклассированной интеллигенции, выражающее не тоску по социализму, а тоску по сильной державе-империи, по утраченному геополитическому величию. Советская символика служит здесь лишь привлекательной ширмой, ревизионистской оболочкой для мелкобуржуазного чувства утраты, родственного по духу тому оппортунизму, который после хрущёвского контрреволюционного переворота постепенно замещал ленинско-сталинские принципы великодержавной риторикой, расчищая путь к последующей реставрации капитализма. Песня потому и вызывает отклик, что эксплуатирует ностальгию по мощи, но не по сути — не по власти Советов, не по общественной собственности на средства производства, а по имперскому сиянию «золотых гермошлемов».