Если бы меня расстреляли в 37-м

Это — мой мысленный эксперимент, попытка эмоционально и идейно прожить гипотетическую ситуацию. Нижеследующий текст является личной записью от лица моего  вымышленного персонажа — инженера-коммуниста, живущего в Москве 1937 года, всей душой преданного делу революции и лично товарищу Сталину. Это монолог человека, который, столкнувшись с самой страшной несправедливостью, пытается осмыслить происходящее через призму своей веры, классового сознания и понимания жестокой логики исторического момента. Его внутренний конфликт — между личной трагедией и фанатичной убеждённостью в необходимости и правоте происходящего — составляет суть этой записи. Это размышление о цене, которую пришлось заплатить за защиту завоеваний Великого Октября, и о вере в будущее, ради которого, как он верит, можно принести любую жертву.

* * *

Это случилось со мной… В тот самый миг, когда я сверял чертежи или думал над расчётом прочности, за мной пришли… Да, конечно, я отчаянно боролся. Но не за эту жизнь, что бьётся под рёбрами. Нет. Я  боролся за своё честное имя, за звание большевика, которое для меня дороже дыхания. Запятнать его — вот единственная настоящая катастрофа.

И вот финал. Холодный подвал, шершавая стена, чужие глаза за прицелами. В такие секунды, говорят, перед человеком проносится вся жизнь. Моя жизнь — это партбилет в кармане гимнастёрки, это запах мазута и металла на нашем заводе, это ликование на площадях, когда мы чувствовали, что меняем мир. Это славные, суровые годы борьбы. И я бы цеплялся за эти воспоминания, как за якорь. Нет, я не возненавидел Советскую власть. Не посмел. Как можно ненавидеть стену, которая защищает дом от бури, даже если её камень по воле случая или чьей-то подлой лжи упал и раздавил тебя? Нет. Я не возненавидел и товарища Сталина, чья стальная воля скрепляет эту стену. Даже этих солдат в синих фуражках… они лишь орудие. Рука, держащая меч, не виновата в том, что меч иногда, увы, слеп.

Проклинать? Да, я проклинаю эту чудовищную ошибку, эту роковую путаницу. Я кричу внутри от несправедливости. Но моя вера… она оказалась сильнее отчаяния. Мы учились у основоположников: рождение нового общества — это не прогулка по саду. Это битва не на жизнь, а на смерть. Классовый враг не сдаётся просто так, он меняет тактику, надевает маску, проникает в самые сердца наших учреждений. И когда страна окружена, когда шпионы и вредители ополчились на всё, что мы построили, меры должны быть жёсткими, как законы диалектики. Суровыми, как приговор истории старому миру.

И я думаю о вас, мои потомки. Вы будете жить в том прекрасном будущем, о котором мы грезили. Вы будете ходить по чистым улицам, где давно отзвучали выстрелы, и строить свой мир, не зная, что такое классовая ненависть. И, может быть, читая про эти наши страшные годы, вы содрогнётесь и осудите нас за жестокость. Это ваше право. Но я бы хотел, чтобы вы поняли: тогда, в тридцать седьмом, иного выбора не было. Ослабить хватку — значило предать всё, за что мы сражались, всё, что любили. Пусть мой невинный расстрел станет страшным, но необходимым издержкой той великой и беспощадной чистки, что спасла страну от разложения и краха. Я ухожу с болью, но без измены в сердце. Верю в партию. Верю в будущее. Прощайте, товарищи.