Мёртвые пчелы проснутся от сна и полетят
Есть песни, которые не анализируешь, а проживаешь кожей. Как холодный ночной воздух, когда долго сидишь на скамейке и уже не понимаешь, где заканчивается мороз снаружи и начинается внутреннее оледенение. «Мёртвые пчёлы» Бориса Усова — именно такая. Это не набор метафор, а точная сейсмограмма катастрофы, произошедшей где-то в глубине души и мира одновременно.
Полный текст песни «Мёртвые пчёлы»:
[Куплет 1]
Мёртвые пчелы на мёрзлом асфальте
Ждут окончанья времён.
Правящей партии в хрупком азарте
Кивает задумчивый клён.
В ласковой интеллигентной семейке
Рождается новый Пол Пот.
Ночь на Земле, я сижу на скамейке:
Холод и автопилот.
[Припев]
А что вы хотите, ведь здесь ледниковая эра!
Что вы хотите?
Хэй, ледниковая эра!
[Куплет 2]
Мимо протопал рабочий в фуфайке —
Смены ночной жалкий шут.
Взять бы билет в самолет до Ямайки,
Хоть бы на пару минут.
Кот промурлыкал мелодию флейты
С гордостью кинозвезды.
Ладно, прощайте, под тяжестью снега
Рухнут любые мосты.
[Припев]
Ведь что вы хотите, кругом ледниковая эра!
Что вы хотите?
Ледниковая эра!
[Куплет 3]
Мёрзлый асфальт, замороженный остров —
Имя ему «человек».
Срезать бы облако ножиком острым,
Может быть, выпадет снег.
Иллюминатор зеленого глаза
Смотрит в чужое окно.
Выстрел в толпу, алфавит новояза —
Мёртвой пчеле все равно.
[Припев]
Ведь что вы хотите, кругом ледниковая эра!
Что вы хотите?
Хэй, ледниковая эра!
[Куплет 4]
Время как змейка и снова скамейка
Возле бетонных берлог.
Пьяной рукой стих пишу безыдейный:
Не манифест — некролог.
Буквы как стадо взбесившихся рук,
Строки кричат: «Не спеши!»
Затмение солнц и затмение лунное
Рождают затмение души.
Нам нужно общение!
---
Первые же строки ставят диагноз: жизнь остановилась. «Мёртвые пчёлы» — образ оглушительный. Пчела — это движение, труд, опыление, жизнь, сладкий продукт. Здесь они мертвы и лежат на «мёрзлом асфальте», последнем символе искусственной, окаменевшей цивилизации. Они просто «ждут окончанья времён». Не возрождения, не весны — именно окончания. Всеобщего финала. А мир вокруг живёт в каком-то сюрреалистичном автопилоте: клён кивает правящей партии. Но в «интеллигентной семейке», в тепле и комфорте, где говорят правильные слова, вызревает нечто иное — новая, беспощадная к компромиссам воля. Рождается не мещанин, а боец, готовый на радикальный разрыв с миром лжи. Упоминание Пола Пота, видится мне сейчас именно так (Скорее всего Усов не вкладывал такой смысл). Этот образ для меня - не о чудовище, а о железном революционном последовательном борце. Ведь фигура Пола Пота сегодня наглухо закрыта от нас стеной буржуазной и позднесоветской пропаганды, смешавшей правду с ложью. Он — как призрак, возникающий в кошмаре благополучного обывателя. А ты посреди этого просто сидишь на скамейке, наедине с холодом внутри и сломанным «автопилотом» собственных чувств.
Вот он, герой нашего времени — «рабочий в фуфайке», «жалкий шут» ночной смены. Его мечта — не о великом, а о побеге «хоть бы на пару минут». Предельное отчуждение человека от его жизни, сведённой к роли статиста в ночной смене мира. И тут же — контраст: кот, живое существо, мурлычет с «гордостью кинозвезды». Он естественен, он — в своей тайной звериной правоте. У него нет этого разлада. А у нас? У нас — только понимание, что «под тяжестью снега рухнут любые мосты». Коммуникации, связи, контакты — всё обречено. Снег здесь — это та самая «ледниковая эра», которая не только снаружи, но и в нас. Духовный климатический пессимизм.
Замороженный остров и последний рецепт...
Кульминация наступает, когда человек прямо назван «замороженным островом». Одиночество возведено в онтологический статус. Мир становится враждебным панорамным обзором: «иллюминатор зелёного глаза» смотрит в чужое окно. Насилие и язык, потерявший смысл («алфавит новояза»), становятся фоном. И мёртвой пчеле, символу угасшей жизни и труда, на это «всё равно». Это не упрёк, это констатация последней стадии: когда гибнет даже не живое, а сама способность что-либо чувствовать по этому поводу.
Финал — это время, потерявшее линейность и вернувшее нас к той же скамейке у «бетонных берлог». И здесь рождается творчество этой эпохи: не манифест, в который верят, а некролог, написанный «пьяной рукой». Но даже буквы сопротивляются, кричат «не спеши!». Глобальные катастрофы — «затмение солнц и лунное» — рождают главную катастрофу: «затмение души».
И тогда звучит последняя, вырванная из самой глубины строка. «Нам нужно общение!». В контексте всей песни — это уже не стон, а единственный рецепт, указание пути. Единственный способ растопить лёд «замороженного острова». Общение здесь — действие, противостоящее «автопилоту» чувств и «берлогам» изолированного существования. Когда рухнули мосты, а язык стал «новоязом», только прямое, честное, трудное общение может стать первым инструментом. Оно — начало анализа, начало понимания «в чём проблема». Оно — тот самый процесс, в котором рождается общая воля, та самая «новая, жёсткая воля», способная сформулировать «что делать». И тогда уже не «мёртвые пчёлы» будут лежать на асфальте в ожидании конца, а живой, счастливый и трудолюбивый рой сможет начать строить свой улей — общество, в котором труд и жизнь снова обретут смысл и сладость.
«Ледниковая эра» Усова — это диагноз метафизического одиночества. Но его финальный крик оставляет не щель, а дверь. Выход из вечной зимы души начинается с попытки сказать «ты» другому такому же «замороженному острову». Возможно, в этом и заключается тот самый, искомый, переход от некролога к манифесту.
Комментарии
Отправить комментарий