Остались ли ещё новые консерваторы?

Ещё она песня Бориса Усова, песня под именем "Новые консерваторы"  - это не просто текст, а карта потерянной страны. Страны не в географическом смысле, а в смысле ментальном, пространстве идей и чувств, которое для Бориса Усова растворилось с концом советской эпохи. «Новые консерваторы» — это его личная мифология утраты и каталог способов выживания в чужом мире. Это взгляд не политика, а хранителя мифа, который осознаёт, что его родина — не территория на карте, а нечто более хрупкое и ценное: «то самое ментальное пространство, полное, как рог изобилия», которое можно лишь сберечь в «замкнутом подземном кубе» андеграунда.

Текст песни «Новые консерваторы» (Борис Усов, «Соломенные еноты»):

[Куплет 1]

Было время, когда люди не были пешками

И, когда поднимались волны прогресса дикого,

Убегали в леса короткими перебежками

И питались корнями деревьев и ежевикою.

И хотелось им, если жить, так коммуной бесклассовой,

И бежали сквозь синюю чащу олени белые.

И в посёлке лесном никогда никого не колбасило,

А телевидения тогда ещё не было.

[Припев]

Старые, добрые времена!

Старые, добрые времена!

Ведь были старые, добрые времена!

Они были!

[Куплет 2]

Грозы мира не достигали их переменами.

Поколенья сменяли друг друга наплывами плавными,

А детей называли Димонами и Ерменами,

Чтоб они вырастали и помнили самое главное.

Но бывало, что чей-нибудь сын становился вдруг шкурником

И любил заветы отцов всё меньше и меньше,

И тогда его окружали люди с лицами хмурыми,

И одним скотом на земле становилось меньше.

[Припев]

В эти старые, добрые времена!

Старые, добрые времена!

Ведь были старые, добрые времена!

Они были.

[Куплет 3]

Время стрёмное, деноминация, запустение.

Телефонный счёт мурлычит просроченным векселем.

Стать бы негром, сбежать куда-нибудь в Кению,

Стать бы инком, свалить, да хоть в Древнюю Мексику.

Или, может, дождаться рассветного катера

И рвануть на нём до ближайшего города

С автоматом, как террорист из группы Баадера,

Чтоб в хрустальной душе зазвучали глухо и гордо.

[Припев]

В эти старые, добрые времена!

Старые, добрые времена!

Ведь были старые, добрые времена!

Forever!

Песня начинается не с истории, а с мифа. Усов рисует идеализированную, сказочную картину сообщества, укрывшегося от «дикого прогресса». Это не конкретный исторический СССР, а его сущностный, очищенный от шероховатостей образ: община («коммуна бесклассовая»), гармония с природой («бежали олени белые»), душевный покой («никого не колбасило») и свобода от разлагающего влияния массовой культуры («телевидения не было»).

Это и есть та самая «утопия» или «потерянный рай», по которому тосковал Усов, говоря: «Ведь хорошая вещь был Советский Союз... Не учили тогда глотки всем грызть и выживать любой ценой». В этом мифе люди — не пешки, а дети, названные звучными именами (Димоны, Ерменами), призванными «помнить самое главное» — некие вечные, вневременные ценности общности и справедливости.

Но в этом ещё молодом раю есть изъян. Появление «шкурника» — предателя общих заветов — показывает, что идеальное сообщество хрупко. И его защищают «люди с лицами хмурыми», совершая жесткое, но необходимое действие моральной чистки. Так миф включает в себя не только свет, но и насилие, необходимое для его сохранения.

Всё рушится в третьем куплете. Идиллический «лес» сменяется «временем стрёмным» — жестокой реальностью 1990-х с деноминацией, нищетой и социальным запустением. Телефонный счёт становится абсурдным олицетворением долга и давления этого нового мира.

И здесь герой перечисляет возможные реакции, стратегии отступничества от реальности:

- Фантазёрское бегство: Мечта превратиться в кого-то другого («негра», «инка») и сбежать в географическую или временную экзотику («в Кению», «в Древнюю Мексику»). Это детское, почти инфантильное желание исчезнуть из непереносимой реальности.

- Радикальный бунт: Гораздо более опасный и отчаянный порыв — вооружиться «как террорист из группы Баадера» и совершить акт насильственного протеста. Но цель его — не социальные изменения, а сугубо внутренняя: чтобы «в хрустальной душе зазвучали глухо и гордо старые добрые времена». Это жест отчаяния, попытка вернуть себе чувство собственного достоинства и цельности через разрушение, даже ценой саморазрушения. Это и есть та самая «война», которую Усов вёл за своё ментальное пространство, доведённая до логического предела.

Кто же такие «новые консерваторы»? В этом вопросе — сердцевина песни. Это не политические консерваторы в обычном смысле. Для Усова, который в начале 1990-х увлекался марксизмом-ленинизмом «в пику либерально-перестроечной интеллигенции», консерватизм — это консервация утраченного идеала. «Новые консерваторы» — это те, кто, подобно ему самому, отказался принимать новые «правила игры» капиталистической эпохи, названной им «капитализмом совершенно звериным». Они консервируют в себе не политический строй, а систему нравственных координат, чувство общности и память о «самом главном». Их консерватизм — не в лояльности государству, а в верности отвергнутому временем мифу о справедливом устройстве жизни. Они становятся «островами-крепостями», хранителями того самого «подземного куба», где спрятано спасённое «ментальное пространство».

Именно поэтому припев, повторяющий «Старые, добрые времена», звучит не как наивная ностальгия, а как заклинание, мантра и боевой клич. Это напоминание о существовании иной реальности. А финальное «Forever!» — это не констатация факта, а акт веры и декларация: эти времена, эта идея должны существовать вечно, пока есть хотя бы один «новый консерватор», готовый их помнить.

Песня «Новые консерваторы» — это манифест духовного сопротивления в эпоху всеобщей капитуляции. Она — мост между отчаянным одиночеством «Мёртвых пчёл» и горьким осознанием «ледниковой эры». Если в «Мёртвых пчёлах» рецептом было «Нам нужно общение!», то здесь общение уже состоялось — но не между людьми, а между поколениями хранителей мифа. Это не призыв к бою, а подробная опись арсенала души, оставшейся верной тому, что мир давно считает мёртвым. И в этой верности — её тихая, несгибаемая сила.