Крест на Серпе и Молоте
Великая Отечественная война, ставшая судьбоносным испытанием для советского государства, с особой ясностью высветила классовую природу всех общественных институтов. Православная церковь, существовавшая в СССР как пережиток феодально-буржуазной формации, не была исключением. Её поведение в этот период невозможно понять вне анализа её исторического места как государственной организации в дореволюционной России. До 1917 года Церковь являлась крупнейшим феодальным институтом, владевшим колоссальными землями, капиталами и обладавшим особым сословно-бюрократическим статусом. Этот статус предполагал не только привилегии, но и прямую обязанность служить оплотом самодержавия в деле духовного контроля над массами. Классическим и наиболее кровавым примером такого служения является деятельность священника Георгия Гапона. Созданное им в 1904 году «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» при покровительстве полиции и церковных властей изначально задумывалось как «зубчатое колесо» в государственной машине, призванное канализировать растущее недовольство рабочих в лояльное, управляемое русло. Однако диалектика классовой борьбы превратила этот замысел в его полную противоположность. Когда массы, доведённые эксплуатацией до отчаяния, двинулись с иконами и хоругвями к царю с мирной петицией, священник-провокатор, связанный с охранкой, возглавил шествие, обернувшееся расстрелом — Кровавым воскресеньем 9 января 1905 года. Этот день, ставший прологом к Первой русской революции, с предельной ясностью обнажил истинную функцию официальной церкви в классовом обществе: будучи неспособной искренне встать на сторону угнетённых, она выступала либо прямым агентом власти в рясе, либо, в лучшем случае, беспомощным заложником системы, чьё «заступничество» вело рабочих не к улучшению их участи, а под пули. История Гапона — не случайное отклонение, а закономерное проявление природы церкви как института, чьё существование было неразрывно связано с охраной существующего эксплуататорского порядка. Поэтому Великая Октябрьская социалистическая революция экспроприировала эту собственность, отделила церковь от государства и школу от церкви, лишив её не только экономической базы, но и многовекового классового господства. Для значительной части духовенства, особенно сохранившей связи с прежними эксплуататорскими классами, советская власть была не просто идеологическим противником, а силой, уничтожившей сам фундамент её социального существования. Это глубинное противоречие определяло двойственную и часто враждебную позицию церковного института на протяжении всей советской эпохи, достигшую своего апогея в годы Великой Отечественной войны. Наиболее последовательными носителями этой непримиримой контрреволюционной позиции стала Русская православная церковь заграницей (РПЦЗ), сформированная в эмиграции. Её история является наглядной иллюстрацией классового выбора: в 1930-е годы РПЦЗ пошла на прямое сотрудничество с набирающим силу германским нацизмом, увидев в нём союзника в борьбе против СССР. В 1936 году Берлинской епархии РПЦЗ нацистским правительством был дарован статус публично-правовой организации, что обеспечивало ей государственную поддержку и легальный статус в обмен на лояльность режиму. Иерархи РПЦЗ, такие как митрополит Антоний (Храповицкий), в благодарственных письмах министру церковных дел Третьего рейха Гансу Керлу открыто выражали признательность «славному вождю Адольфу Гитлеру» и молились за успех его дел. Это сотрудничество носило не только декларативный, но и практический характер: существуют свидетельства, что приходы РПЦЗ, как, например, в Потсдаме, использовались абвером для вербовки русскоязычных диверсантов из числа прихожан для заброски в советский тыл. Таким образом, часть церковной эмиграции задолго до 1941 года сделала сознательный классовый выбор в пользу союза с самыми реакционными силами международного империализма, видя в фашизме орудие реставрации.
С началом Великой Отечественной войны это противоречие проявилось в двух, казалось бы, противоположных тенденциях, имевших, однако, общую основу. Патриотическое послание митрополита Сергия (Страгородского) от 22 июня 1941 года и последующий сбор средств на танковую колонну «Димитрий Донской» стали актами поддержки народного сопротивления. Однако с диалектической точки зрения эта поддержка носила вынужденный и тактический характер. Для церковной иерархии, стремящейся к легализации и выживания в условиях тотальной войны, это был единственный путь доказать свою полезность советскому государству. Этот шаг, безусловно, использовался для консолидации населения, но одновременно он стал первым этапом в процессе послевоенного восстановления церковных структур как подконтрольного государству идеологического инструмента. Подвиги отдельных священнослужителей, таких как архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), чей медицинский труд был актом истинного гуманизма, не отменяли общего классового характера института, для которого война создала новую политическую конъюнктуру.
Подлинная классовая сущность значительной части духовенства, особенно на оккупированных нацистами территориях, где фактически отсутствовала власть советского государства, а партийные органы были в подполье, проявилась в массовом коллаборационизме. Этот феномен нельзя сводить лишь к личной трусости или идейной неприязни. Он был формой контрреволюционной политики церкви, направленной на реставрацию утраченного социального статуса. Ярче всего это проявилось в деятельности «Псковской православной миссии», созданной нацистскими оккупационными властями, и в открытом союзе части церковных иерархов с так называемым Русским освободительным движением генерала-предателя А.А. Власова. Для духовенства, сотрудничавшего с оккупантами, нацистская Германия и её марионетки виделись силой, способной не просто победить СССР, но и отменить результаты Октябрьской революции, вернув церкви её прежние имущественные и сословные привилегии. Встречи митрополита Сергия (Воскресенского) с Власовым или благословение Русской Православной Церковью Заграницей военных формирований, воевавших на стороне Гитлера, были актами классовой солидарности бывших эксплуататорских сил. Эта закономерность подтверждается международным опытом: подобно тому как Католическая церковь заключала конкордаты с фашистскими режимами Муссолини и Гитлера для защиты своих корпоративных интересов, православное духовенство на оккупированных землях вступило в союз с нацизмом, руководствуясь логикой реставрации. Именно поэтому советские партизаны и местные жители справедливо рассматривали таких священнослужителей не как заблудших пастырей, а как политических врагов и предателей, заслуживающих суровой кары.
Диалектика этого процесса получила своё извращённое отражение в современном искусстве, наиболее ярко — в фильме «Поп» (2009). Картина, созданная при активном участии Русской православной церкви, показывает ключевой эпизод служения молебна в честь немецких войск как трагическую личную драму и вынужденный компромисс «ради спасения паствы». Герой фильма, священник Александр Ионин, оправдывает свой поступок самообманом о «пользе в будущем»: он верит, что, сотрудничая с врагом, он сможет впоследствии облегчить участь прихожан. Такой подход выполняет важную идеологическую функцию: он подменяет анализ классовых мотивов коллаборационизма рассуждениями о внеисторическом «духовном выборе», снимая с предателей политическую ответственность. Более того, фильм навязывает ложную дихотомию, уравнивающую советский строй и нацизм как два «тоталитаризма», враждебных «вечным ценностям». Это мифотворчество служит не исторической правде, а оправданию той самой контрреволюционной линии, которая была проявлена частью духовенства в годы войны. При этом фильм сознательно искажает факты: у реального прототипа героя, священника Алексия Ионова, история была иной — он не служил молебен за оккупантов, а, напротив, публично обличал их на отпевании жертв фашизма. Такая подмена лишь доказывает, что целью создателей фильма была не реконструкция прошлого, а пропаганда определённой идеологической схемы.
Параллельно с культурной реабилитацией идёт активное конструирование откровенно мифологических нарративов о войне, призванных подменить материалистическое понимание истории мистификацией. Ярчайший пример — культ блаженной Матроны Московской, слепой и неграмотной крестьянки, канонизированной в 1999 году. Вокруг её фигуры создан целый пласт народных легенд, наиболее известная из которых утверждает, будто осенью 1941 года к Матроне, жившей тогда в московской коммуналке на подмосковной станции Сходня, тайно приезжал секретарь ВКП(б) И.В. Сталин для совета о спасении Москвы. Этот апокриф, не имеющий ни одного документального свидетельства и полностью противоречащий всему, что известно о жизни, характере и маршрутах И.В. Сталина в тот критический период, является грубым идеологическим подлогом. Его цель — создать иллюзию сакрального союза между советской властью и «народной святость», представить Сталина тайным послушником церкви, который в критический момент вынужден был искать помощи у «божьего человека». Популярность культа Матроны, ставшей, пожалуй, самой почитаемой современной святой, объясняется глубокими социальными причинами. В условиях постсоветского капитализма, породившего жестокое социальное неравенство, неуверенность и страх перед будущим, фигура «простой», «своей», «не книжной» святой, которая «всем помогает», стала идеальным ответом на массовую потребность в чудесном заступничестве и утешении. Церковная корпорация умело канонизировала и растиражировала этот образ, превратив его в мощный инструмент влияния на массовое сознание и источник колоссальных пожертвований. Аналогичную функцию выполняет и другая широко тиражируемая легенда — об облёте Москвы с чудотворной иконой в декабре 1941 года по приказу Сталина. Этот миф, детали которого легко опровергаются архивными данными и логикой, был сконструирован в эмигрантской среде в 1980-е годы и массово внедрён в 1990-е. Его идеологическая нагрузка та же: создать картину, где решающую роль в спасении столицы сыграло не героическое сопротивление советского народа и грамотная организация обороны, а чудесное вмешательство, инспирированное церковью и смиренным обращением к ней даже «безбожной» власти. В итоге подлинная история подменяется благочестивой сказкой, обслуживающей интересы церковной корпорации.
Послевоенная и особенно постсоветская история церкви подтвердила, что именно контрреволюционная, реставраторская тенденция стала для неё определяющей. Архиерейский собор РПЦЗ 1994 года, прошедший в Сан-Франциско, стал важной вехой на этом пути. Хотя формально его повестка включала внутренние церковные вопросы, такие как прославление новых святых и доклады о жизни приходов, ключевым был контекст: обсуждение положения церкви в России после распада СССР. Этот собор стал этапом осмысления новой реальности, в которой антисоветизм и антикоммунизм РПЦЗ могли быть не просто маргинальной позицией эмиграции, но основой для идеологического возвращения на родину. Соборные дискуссии готовили почву для последующего объединения с Московским Патриархатом, которое произошло в 2007 году. Таким образом, официальная реабилитация коллаборационистского наследия, кульминацией которой стало подписание Акта о каноническом общении с Московским Патриархатом в 2007 году, была не случайным идеологическим зигзагом, а закономерным шагом. Объединение с РПЦЗ, чьи иерархи благословляли войну против СССР, означало, что современная РПЦ приняла на себя идеологическое и историческое наследие антисоветской эмиграции, сделав его частью своей официальной памяти.
Этот процесс нельзя рассматривать в отрыве от политэкономических изменений. После распада СССР Церковь стала стремительно превращаться в крупную корпорацию, получая обратно бывшее церковное имущество, налоговые льготы и встраиваясь в структуры государственно-монополистического капитализма. Ей потребовалась новая идеологическая платформа, легитимирующая её возвращение в публичную сферу и союз с новой властью. Такой платформой и стала мифология «русской трагедии XX века», в которой героями выступают не строители социализма, а борцы с ним, включая власовцев и коллаборационистское духовенство. Важнейшим элементом этой платформа стала реабилитация и последующая канонизация царской семьи. Этот акт выполняет несколько ключевых задач. Во-первых, он создаёт мощный символ мученичества, позволяющий трактовать всю советскую историю как период богоборчества и цареубийства. Во-вторых, вокруг фигуры последнего императора Николая II конструируется ложный образ «простого», «доброго», «страдающего» человека, замалчивающий его реальную политическую роль как вершины эксплуататорского строя, его личную ответственность за Кровавое воскресенье, бездарное ведение войны и развал государственного управления. В-третьих, строительство масштабного Храма на Крови на месте расстрела в Екатеринбурге и активное почитание этого места служат постоянному воспроизводству чувства коллективной вины у населения за «грех цареубийства», подменяя классовое понимание революции как акта народной справедливости мистическим понятием «проклятия». Эта искусственно насаждаемая «вина» становится инструментом духовного манипулирования. Параллельно церковь ведёт беспрецедентное по масштабам строительство, стремясь физически утвердиться в каждом населённом пункте. Лозунг «в каждый новый район по храму» демонстрирует не столько заботу о душах, сколько стратегию территориальной и символической экспансии. Апофеозом этого процесса, наглядно демонстрирующим полный отказ от принципов в угоду политической пропаганде и слиянию с государственной машиной, стал Главный храм Вооружённых Сил РФ в парке «Патриот». Это сооружение вступило в вопиющее противоречие с самим православным учением. Во-первых, в нём были размещены мозаики с изображениями современных политических и военных деятелей, что является формой идолопоклонства, строго осуждаемой канонами. Во-вторых, в отделке был использован металл, в том числе от переплавленного немецкого оружия, что превращает храм, по сути, в мемориал военной техники, а не в дом молитвы. В-третьих, сама концепция «храма славы» победе в войне подменяет христианскую идею смирения и поминовения усопших идеей торжества милитаристской государственности. Резкая критика со стороны части даже церковной общественности была проигнорирована. Этот пример доказывает, что современным церковным иерархам и их политическим покровителям плевать на догматы и традиции, когда речь идёт о создании мощного пропагандистского инструмента. Готовность использовать столь грубые, синкретические методы показывает, что церковь окончательно превратилась в идеологический придаток государства, для которого сакральным является не вера, а власть, сила и переписанная история.
Классовая солидарность церковной контрреволюции с империализмом проявилась не только в годы войны, но и в эпоху Холодной войны, когда часть духовенства стала активным инструментом западных разведок. Наиболее показательна в этом отношении деятельность Русской православной церкви заграницей, которая с момента своего основания находилась в тесном контакте с антисоветскими центрами. Её структуры использовались спецслужбами США и Великобритании для вербовки агентуры, идеологической обработки эмигрантов и даже для подготовки диверсантов в рамках таких операций, как американская «Red Sox» или английская «Valuable». Отдельные священнослужители, действовавшие уже на территории СССР, также становились объектами вербовки. В 1948 году органами госбезопасности был пресечён канал связи между Ватиканом и группой священников в западных областях Украины, через который передавалась информация о положении в регионе, потенциально полезная для иностранных разведок. Позднее, в 1970-е годы, по делам о шпионаже проходили некоторые религиозные диссиденты, обвинённые в передаче за рубеж сведений, порочащих советскую действительность, которые затем использовались в пропагандистских кампаниях «Голоса Америки» и других западных радиостанций. Особую роль в этом идеологическом наступлении играли религиозные передачи, создававшиеся в эмиграции и предназначавшиеся для советского слушателя. Ярким примером служила радиостанция «Голос Православия», вещавшая на коротких волнах и целенаправленно формировавшая альтернативный официальному информационный канал. Ключевым элементом её программ были беседы митрополита Антония (Сурожского), чьи проповеди, благодаря личному обаянию и особому гуманистическому стилю, оказывали сильное воздействие на определённые слои советской интеллигенции, создавая привлекательный образ «внеполитичной» духовности, противопоставленной материалистическому мировоззрению. В условиях идеологического дефицита его голос, транслировавшийся через зарубежные радиостанции, воспринимался частью населения как «голос Божий, проходящий через все затворы», выполняя тем самым задачу по подрыву монополии советского атеистического воспитания и формированию прорелигиозных настроений. Эти факты, подтверждаемые архивными материалами, раскрывают логику классового союза: идеологически враждебная советскому строю часть церковного аппарата и в мирное время рассматривалась империализмом как естественный союзник в подрывной работе, а её представители — как потенциальные агенты влияния или источники информации. Борьба органов государственной безопасности с такой деятельностью была закономерной мерой защиты социалистического Отечества от происков классового врага.
Ключевую роль в продвижении этой идеологии играют влиятельные фигуры в современной РПЦ, такие как митрополит Тихон (Шевкунов). Будучи известным церковным деятелем, голосом и одновременно наставником ряда представителей власти, он выступает одним из главных архитекторов современного исторического нарратива Церкви. Его деятельность, включающая масштабное строительство, тесно связана с продвижением культа «новомучеников и исповедников российских» — то есть тех, кто пострадал в советский период. Особое место в этом идеологическом арсенале занимает книга самого митрополита Тихона «Несвятые святые», ставшая настоящим бестселлером, тиражи которой исчисляются миллионами. Её опасность и эффективность как орудия против исторической памяти заключается в кажущейся «неидеологичности». Книга написана простым, доступным языком, в форме лёгких мемуарных зарисовок и «житейских» историй из жизни монастыря, что делает её привлекательной для самого широкого, неподготовленного читателя, не склонного к критическому анализу. Автор искусно избегает прямой проповеди, предлагая вместо этого эмоциональные, часто сентиментальные или юмористические рассказы о «простых» монахах. Однако за этой обманчивой оболочкой скрывается хорошо продуманное мракобесие. Книга создаёт альтернативную реальность, где подлинная история классовой борьбы и социальных преобразований подменяется мистикой, рассказами о «чудесах» и бытовыми подробностями жизни духовенства в советский период, что по сути является прямой ложью и фальсификацией, так как представляет институт, враждебный социализму, в виде жертвы и хранителя «народной души». Она выполняет ту же задачу, что и фильм «Поп» или культ Матроны: перевести дискуссию из политико-исторической плоскости в плоскость внеисторического «духовного выбора» и «личного благочестия», обелив тем самым реакционную сущность церкви и очернив советский период как время «гонений на веру». Именно такая, эмоционально воздействующая и легко усваиваемая литература становится одним из главных инструментов манипуляции сознанием и переписывания истории в угоду церковной корпорации.
В современных условиях стратегия церкви значительно диверсифицировалась, приняв формы, адаптированные к цифровой эпохе и системному проникновению в государственные институты. Прямое мракобесие уступает место более тонким методам. Появился целый класс популярных блогеров-священников, таких как Павел Островский, которые ведут свои каналы в социальных сетях. Они сознательно создают образ «своего парня»: шутят, обсуждают бытовые и культурные темы, избегая откровенной архаичной риторики. Однако эта современная упаковка служит той же цели — нормализации и популяризации церкви, особенно среди молодёжи. Их контент становится «молоком» для «младенцев во Христе». В противовес этой, условно «мягкой», силе, церковная корпорация выдвигает и фигуры «жёсткого», бекомпромиссного дискурса, апологетически сращённого с государственной идеологией. Наиболее ярким примером здесь является протоиерей Андрей Ткачёв — медийный проповедник, телеведущий и автор, чей YouTube-канал насчитывает миллионы подписчиков и просмотров. Если Островский говорит на языке молодёжного сетевого общения, то Ткачёв, получивший в своё время образование на факультете спецпропаганды, выступает как прямой идеологический рупор. Его публичные высказывания, отмеченные жёсткостью, агрессивностью и часто граничащие с откровенным хамством, служат радикальному противопоставлению «православной традиции» не только советскому прошлому, но и любым инакомыслящим. Переехав в Россию из Украины в 2014 году и получив высокое покровительство в лице патриарха Кирилла, который отметил его «существенный вклад в укрепление веры… среди современной молодёжи», Ткачёв занял нишу «церковного Соловьёва». Его риторика, насыщенная образами «коллективного беснования» и «зачумленных мест» применительно к Украине, демонстрирует полное слияние религиозной проповеди с ультраконсервативной государственной пропагандой. Этот тандем — «мягкий» Островский, вкрадчиво адаптирующийся под аудиторию, и «жёсткий» Ткачёв, агрессивно навязывающий свою картину мира, — наглядно показывает две взаимодополняющие стратегии одной цели: идеологического захвата сознания, где место научного мировоззрения должна занять неофеодальная доктрина, освящающая существующий строй. Параллельно действуют светские, но воцерковленные блогеры, подобные Дарье Косинцевой и её проекту «Меньше ада». Их инструментом становится псевдонаучный психологический и «самопомогающий» дискурс, который под видом заботы о ментальном здоровье и личностном росте мягко внедряет религиозные догмы и формирует запрос на «духовность», удовлетворяемую только в лоне церкви. Однако наиболее показательным является системное и поддерживаемое государством внедрение православной идеологии в ключевые общественные институты. Федеральный закон уже содержит признание «особой роли православия в истории России», что де-факто закрепляет его привилегированный статус. Сфера образования стала фронтом этой экспансии: с 1 сентября 2026 года в школах вводится обязательный предмет «Основы духовно-нравственной культуры народов России», где, как прямо заявляет патриарх Кирилл, модуль «Основы православной культуры» стал самым выбираемым. В ведущих технических вузах, например, в МИФИ, открываются кафедры теологии и действуют домовые храмы, превращаясь в центры «духовно-нравственного воспитания», где под видом науки и просвещения воспроизводятся нужные церкви исторические мифы. Армия провозглашается церковью «православным воинством», а сама церковь — «воинствующей», что даёт религиозное освящение службе государству. Эта позиция делает церковь удобным идеологическим союзником для чиновничества и представителей госвласти, которые, в свою очередь, публично демонстрируют свою связь с «традиционными ценностями». Таким образом, от школьной скамьи до университетской аудитории, от казармы до государственного кабинета, церковь осуществляет тотальную экспансию, используя как современные медиа-технологии, так и рычаги административного ресурса.
Однако любые попытки критиковать религиозное мировоззрение, оставаясь в плену капиталистической парадигмы, обречены на поражение и напоминают возню в мышином колесе. Современное православие, как и любая религия в классовом обществе, находит себе оппонентов в лице буржуазно-либеральных популяризаторов научного атеизма, таких как Александр Панчин, Станислав Дробышевский и, в мировом масштабе, Ричард Докинз. Их критика, при всей её кажущейся научности и резкости, в лучшем случае поверхностна, а в худшем — служит укреплению существующего строя, ибо борется со следствием, оставляя неприкосновенной причину. Рассмотрим, например, Ричарда Докинза, автора бестселлера о боге как иллюзии. Его аргументация, построенная на эволюционной биологии, направлена на дискредитацию идеи божественного творца как ненаучной. Он справедливо указывает на опасности религиозного фундаментализма. Однако его критика застревает на уровне идеологической полемики, сводя религию к совокупности логических ошибок и вирусов ума. Такой подход буржуазного просветителя, как отмечал ещё Ленин, есть не что иное, как поверхностное, буржуазно-ограниченное культурничество. Докинз полагает, что религию можно победить просвещением и распространением научных знаний, игнорируя её материальную, классовую основу. Его критика религии как иллюзии не выходит за рамки идеалистического понимания истории, где борьба идей первична. Он атакует попов, но не трогает церковь как корпоративного собственника и идеологический аппарат. Ограниченность такой буржуазной критики религии заключается в её индивидуализме, сводящем вопрос к личному выбору между разумом и верой, в её идеализме, понимающем религию как ошибку мышления, а не как отражение реального социального бессилия, и, наконец, в её бесплодности, ибо даже в случае успеха она лишь меняет форму идеологии у трудящихся, но не освобождает их от гнёта, порождающего потребность в иллюзорном утешении. Истинно последовательную и уничтожающую критику православия, как и любой другой религии, способен дать только диалектический и исторический материализм. Лишь вооружившись теорией Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, можно вскрыть подлинные корни этого социального явления. Религия — не просто заблуждение, а форма отчуждённого сознания, возникающая из бессилия человека перед слепыми силами природы и, что важнее, социального гнёта. В условиях капитализма, где трудящийся отчуждён от результатов своего труда, где его жизнь подвержена кризисам, безработице и войнам, религия выполняет функцию опиума народа, предлагая иллюзорное утешение и тем самым примиряя угнетённых с их участью. Поэтому критика религии при капитализме, не ставящая целью революционное уничтожение самого капиталистического строя, бессмысленна. Никакая просветительная книжка не вытравит религии из забитых капиталистической каторгой масс, пока эти массы сами не научатся бороться против господства капитала во всех формах. Пока существует частная собственность на средства производства, эксплуатация и порождаемый ими социальный страх, будет существовать и питательная среда для религиозности. Попытки развенчать бога в отдельно взятой голове, оставляя нетронутой фабрику, где эта голова работает по двенадцать часов, — это именно мышиная возня в идеологическом колесе буржуазного либерализма. Единственная сила, способная нанести религии как социальному институту смертельный удар, — это пролетариат, ведущий за собой все трудящиеся массы к построению социализма. Только упразднив анархию рынка, ликвидировав эксплуатацию и поставив под коллективный контроль слепые экономические силы, можно вырвать социальные корни религии. Подлинная победа над религией — не в закрытии храмов по указу, а в создании такого общества, где человек, освобождённый от социального гнёта, больше не нуждается в иллюзорном небесном утешении, ибо строит царство свободы и справедливости здесь, на земле. Эта победа будет достигнута не буржуазными учёными, а рабочим классом, вооружённым наукой марксизма-ленинизма. В России сегодня эту последовательную линию, вопреки давлению и ревизионизму, отстаивают лишь немногочисленные коммунистические кадры, верные диктатуре пролетариата и понимающие, что борьба с поповщиной есть неотъемлемая часть борьбы за социализм.
Но искажению подвергается не только история Великой Отечественной войны и советского периода в целом. Ещё одной ключевой мишенью церковной пропаганды стал образ создателя Советского государства — В.И. Ленина, который в марксистской историографии и в сознании миллионов людей в России и мире справедливо оценивается как крупнейшая политическая фигура XX века, чья деятельность была направлена на освобождение трудящихся. Современная церковная риторика, напротив, целенаправленно создаёт образ Ленина как сатаниста, богоборца и главного инициатора массового террора против верующих. При этом замалчивается, что, по данным социологических опросов, даже в постсоветское время значительная часть россиян положительно оценивала ленинскую деятельность, связывая её с идеей социальной справедливости. Церковные публицисты представляют Ленина не как политического деятеля и теоретика, а как “религиозного” типа, одержимого верой в собственную исключительность и сатанинское дело. Такой подход позволяет перевести историко-политическую дискуссию в иррациональную, мистическую плоскость, где место классового анализа занимает демонизация. Апофеозом этой кампании стал так называемый документальный фильм «Мумия», выпущенный в 2025 году православным телеканалом «Спас» под руководством Бориса Корчевникова. Позиционируя себя как расследование оккультных корней мавзолея, фильм преследует откровенно политические цели: добиться захоронения тела Ленина и сноса мавзолея как псевдорелигиозного объекта. Генеральный директор канала Борис Корчевников в интервью открыто называет мавзолей гнойником на теле страны, а сохранение тела Ленина — кощунственным экспериментом и неправдой, которую необходимо устранить для объединения общества. При этом фильм, как отмечают даже некоторые церковные критики, изобилует грубыми историческими фальсификациями: например, бездоказательно утверждается о прямой причастности Ленина к убийству царской семьи, а архитектура мавзолея спекулятивно связывается с масонскими и языческими культами. Цель такого подхода — не просвещение, а провокация и раскол: представить сторонников сохранения исторической памяти как сектантов, поклоняющихся мумии, а саму советскую символику — как нечто чуждое и враждебное традиционной духовности. Значимо, что в эту кампанию напрямую вовлечены высокопоставленные представители РПЦ, что свидетельствует о её согласованности и поддержке на самом высоком церковном уровне. Установка памятных досок в честь генералов РОА, публикации в церковных СМИ, восхваляющие подвиг Псковской миссии, — всё это элементы конструирования исторической традиции, обслуживающей интересы Церкви как социально-экономической корпорации в современном капиталистическом обществе.
Таким образом, путь православной церкви от института помещичье-феодальной системы до советского пережитка и, наконец, до корпорации в системе современного капитализма раскрывает неизменность её классовой природы. Патриотические жесты в годы войны были тактической уступкой, диктуемой чрезвычайными обстоятельствами, тогда как стратегическая ориентация на реставрацию утраченных позиций оставалась глубинным мотивом для её наиболее реакционной части. Дела послевоенных религиозных диссидентов, вроде архимандрита Иоанна (Крестьянкина), запрещавшего молодёжи вступать в комсомол, логично вытекали из этой непримиримой мировоззренческой и классовой вражды к социалистическому проекту. Современная же практика почитания коллаборационистов, объединение с их наследниками и активная идеологическая работа по переписыванию истории, которую ведут такие фигуры, как митрополит Тихон (Шевкунов), являются не просто искажением истории, а закономерным итогом и идеологическим обоснованием возвращения церкви в общество в качестве консервативной силы, заинтересованной в окончательной дискредитации коммунистической идеи и советского опыта. Развязанная церковными СМИ, при поддержке иерархов, война против памяти Ленина — логичное звено этой стратегии. Его образ, как и образ всей советской эпохи, подлежит тотальному очернению, чтобы подорвать саму возможность социалистической альтернативы. Этот анализ показывает, что борьба с религиозными пережитками была и остаётся не вопросом частного мировоззрения, а необходимой составляющей классовой борьбы за историческую память и будущее общественное устройство.
Комментарии
Отправить комментарий