В истории классовой борьбы и культурного строительства есть эпизоды, которые, подобно забытым книгам на дальней полке, надолго исчезают из поля зрения, но не теряют при этом своей великой силы. Имя Петра Павленко, четырежды отмеченное высшей премией СССР, является одним из таких эпизодов. Его бессмертная судьба после ухода из жизни в 1951 году ярко иллюстрирует диалектический закон перехода количества в качество, но на сей раз в сфере идеологии. Если творчество писателя-коммуниста, прошедшего путь от комиссара в РККА до литературного функционера и военного корреспондента «Красной звезды», было поднято на щит в одну эпоху, то его намеренное забвение в следующую становится красноречивым политическим симптомом. Как верно отмечали классики, идеи, овладевая массами, становятся материальной силой, но точно так же контрреволюция начинается с вытеснения и подмены этих самых идей. Петр Павленко был плотью от плоти той героической эпохи строительства и защиты социализма, его романы и сценарии служили художественным оружием в борьбе за новое общество. Его работы, будь то сценарий к «Александру Невскому», созданный совместно с Эйзенштейном, или роман «На Востоке», были проникнуты духом несокрушимой веры в дело партии и мудрость вождя. Уже одно это в период так называемой оттепели, с ее робким, как казалось, а затем и все более настойчивым отказом от принципов прошлого, делало фигуру Павленко неудобной.
Возьмем для анализа его роман «Счастье», удостоенный Сталинской премии в 1948 году. Это не просто послевоенная история о восстановлении Крыма. Это глубокое художественное исследование роли коммуниста как организатора. Главный герой, Воропаев, прибывает в разрушенный край, страдая от ран и, что возможно важнее, от чувства утраченной полезности после фронта. И здесь разворачивается основной конфликт — не с врагом, а с послевоенной разрухой, апатией и усталостью людей. Воропаев находит свое новое место в борьбе, не на фронте, а на трудовом фронте. Он становится тем стержнем, тем организатором и агитатором, который поднимает коллектив, воодушевляет его на преодоление трудностей. В этом образе воплощена мысль о том, что настоящий коммунист, верный принципам партийности, найдет поле битвы в любых условиях, ибо его борьба — это вечная борьба за преобразование жизни. Такой герой был порождением сталинской эпохи, эпохи, когда партия вела народ на грандиозные свершения, и каждый коммунист ощущал себя солдатом этой великой армии труда. Именно поэтому роман звучал как гимн несгибаемой воле партии, ведущей народ к светлому будущему даже сквозь руины.
Что же произошло после? Наступил период, который в учебниках именуют оттепелью, но который с классовой точки зрения можно оценить как период отступления от принципов и буржуазного перерождения аппарата. Курс на десталинизацию, провозглашенный на XX съезде, по своей сути, был не просто отказом от целого пласта героического прошлого, от методов и символов, с которыми это прошлое было неразрывно связано, это был отказ от движения к коммунизму и разворот на 180 градусов. В новых условиях потребовался и новый тип искусства. Не того, что звало к подвигу и дисциплине, а того, что предлагало легкий отдых, лирику частной жизни, иронию и развлечение. На авансцену вышли комедии Гайдая, лирические фильмы Рязанова, эстрадные песни в исполнении Пьехи и Пугачевой, проза Аксенова, обращенная к внутренним переживаниям «частного человека». Это было искусство иного социального заказа. В нем уже не было места фигуре Воропаева — коммуниста-организатора, для которого личное счастье неотделимо от счастья коллективного и от успеха общего дела. Такой образ стал не просто неактуален — он стал опасен, ибо напоминал о принципах, которые новая бюрократическая прослойка предпочла забыть, а скорее спрятать. Произведения Павленко, всей своей сутью связанные с предыдущей эпохой, перестали переиздаваться и активно пропагандироваться. Их убрали с глаз долой, потому что они были живым укором отступничеству, воплощенным доказательством того, что искусство может и должно быть не суррогатом, а оружием. Забвение Павленко было не случайной оплошностью литературного процесса, а сознательной операцией по вытравливанию из общественного сознания определенного типа героя и определенного типа отношений между партией, человеком и трудом. В этом свете его судьба — это не просто биография отдельного писателя, а наглядный урок классовой борьбы в культуре, где смена эстетических ориентиров всегда является следствием более глубоких политических сдвигов.
Комментарии
Отправить комментарий